28.02.–20.03.2009. Москва. Андрей Гордасевич. «Куба… обветренные знаки…»

ФОТОГРАФ–ПРОВОДНИК И ОБВЕТРЕННЫЕ ЗНАКИ
Для меня началось все не с фото, а с литературы: около десяти лет я писал прозу, кое-что можно найти в интернете. Почему-то однажды пришла идея заняться фотографией, чтобы иллюстрировать мои тексты. Постепенно я понял, что фото – совершенно особый способ контакта со всем, включая себя самого. Тексты отошли на второй план, хотя слово мне по-прежнему дорого, и периодически я соединяю его с изображениями, скажем, на выставках, в виде крошечных текстов к работам.

Фотограф – это проводник. Его задача – показать изображение, но передать больше, чем само изображение. Сюжет – лишь оболочка, и в идеале зритель должен почувствовать это и раскрыть ее. Хотя кадр, по сути, не останавливает время, он «запоминает» его. Моя история – daily life. При съемке я ничем не управляю, сюжет развивается независимо от моей воли, все может сложиться или не сложиться, и я могу успеть или не успеть. Поэтому хороший кадр – это судьба. Впрочем, как и неудачный.

В daily life и уличной фотографии есть все, включая портрет, пейзаж и натюрморт. Больше всего ценю на фото самые простые вещи, вне ярких событий или на их периферии. Частая проблема в сегодняшней фотографии - утрата простоты. Порой в кадре слишком много техники и мало автора. Чтобы что-то отдавать, нужно быть чем-то переполненным: если у фотографа внутри пустота, что он может передать?..

Стиль – это не то, что можно придумать. Как известно, стиль – это сам человек. Ты делаешь то, что считаешь важным, тем способом, который тебе доступен. То, что получается, определяет твой стиль. Ключ к стилю – искренность. Если ты искренен в том, что делаешь, - у тебя есть стержень, который рано или поздно определит твой стиль. Будет ли он оригинальным – совершенно другой вопрос. Но если ты начнешь изобретать стиль, ты получишь «концепцию» и потеряешь больше, чем изобрел.

Предисловие к одному из альбомов Робера Дуано называется «Уроки улицы». Думаю, и для меня она стала главным учителем. Нельзя учить репортажу, портрету или пейзажу. Счастье видеть не зависит от жанра. Тайна великих, прежде всего, не в технике, а в ином ходе мысли и глаза. И именно этой тайной невозможно поделиться напрямую. Наблюдать, пробовать, искать самому – можно. У фотографа есть как бы вход и как бы выход: на выходе мы наблюдаем кадр, а на входе скучивается все остальное, все мгновения. Ты можешь втиснуть во вход любую мудрость, но никогда не знаешь, что получишь на выходе.

При съемке мне близка теория хаоса и случайных событий: все, что угодно, может произойти в любой момент. Фотография для меня – способ что-то понять, ощутить или хотя бы задать вопрос. Вообще, есть подозрение, что кадры, нами сделанные, нам не принадлежат.

В процессе съемки ты контактируешь с массой различных культур и просто мелочей, и важно быть для них открытым. Открытость – это когда чувствуешь, что все вокруг – не чужое, а и твое тоже. Как будто оно всегда было твоим, только раньше ты об этом не знал, а теперь оно тебя впустило. Однажды в мечети в Стамбуле 84-летний старик пригласил меня помолиться: «Ты будешь молиться своему богу, а я – своему». Для меня эта открытость была откровением.

В другой раз в Китае я вошел в храм, где лама народа наси читал сутры, в одиночестве. У входа стояла табличка, запрещавшая фотографировать. Я подошел к ламе, встал перед ним и слушал. Точно не знаю, сколько прошло времени, это была почти органная музыка: гортанный тембр его голоса раздвигал воздух. Руки подняли камеру, и я начал фотографировать. Ощущение было такое, будто мое сознание наблюдает за телом со стороны, понимая, что снимать запрещено, но не в состоянии остановить его. Какие тут приемы съемки?.. Это был почти транс. Лама посмотрел на меня поверх очков и продолжил читать: дал молчаливое согласие. Думаю, он почувствовал: если буду фотографировать, я пойму его лучше.

Однажды на Кубе, в Камагуэе, я заметил старика, курившего на пороге дома, и попросил разрешения снять его портрет. Он пригласил меня внутрь, вошел сам, встал рядом с креслом и продолжил курить, уйдя взглядом в пространство. Ему не пришло в голову надеть парадную рубашку, причесаться и улыбаться в объектив: ему было комфортно с самим собой, каким я встретил его, несмотря на растрепанные волосы и ослабшие складки кожи на обнаженном торсе. Старик не работал на камеру: он был свободен.  

Так кажущаяся ветхость превращалась на Кубе в грацию и спокойствие. Кто-то подавал мне знаки, обветренные и утратившие резкость, но не силу. Эти знаки плохо поддавались расшифровке, будто опасались потерять тайну, и позже сам для себя я окружил их текстами, обрывочными, как мои впечатления. Тексты – не про сюжеты, а про ощущения от них и про то, что осталось за кадром. В них нет законченности, зато их можно додумывать, а на худой конец… их можно не читать.
(Андрей Гордасевич)